– Так болтали официанты, – завершил рассказ Шарко, – а наш герой слушал, пил, глотал икру, и по его щекам струились слезы, значительно более мутные, чем первач, выгнанный для «Samogon-party». И если бы кто-то спросил его, что у него на уме, то ответ был бы предельно краток: «Voila, tout fini», то бишь, «конец всему». Точка.
– Погодите, – встрепенулась Люба, – как конец? Ничего не понимаю. Почему этот ваш знакомый не уехал вместе со всеми? И, главное, почему он плакал?
– Разве я не объяснил? – удивился Шарко.
– Нет.
– Ну, тут все просто. Среди девушек, которых заливали шампанским и самогоном, находилась его жена. – Сделав это уточнение, Шарко заговорил механическим голосом, начисто лишенным каких-либо эмоций. – Хороша была Катюша, краше не было в селе. Не усидела в отеле, выперлась гулять, повстречалась с подружками-манекенщицами, те предложили повеселиться… Повеселились. – Шарко влил в себя половину содержимого пивной бутылки, скривился. – На славу. – Он выругался. – С тех пор о Кате ни слуху ни духу. А жаль. Хотелось бы задать ей пару вопросов.
– Странная история, – пробормотала Люба. – Допустим, все так и было. Допустим, муж узнал свою жену. Но почему он не забрал ее оттуда? Почему не вытащил из этого гадюшника? Не надавал пощечин, не вмешался в происходящее?
– Угадай.
– Ему было стыдно?
– Нет, – возразил Шарко. – Чувство стыда герою этой сказки было неведомо с раннего детства.
– Тогда в чем дело?
– Просто с его Катюшей резвился небезызвестный Татархунчик, предприниматель в ранге вора в законе. Когда ему надоело поливать девушек шампанским, он подхватил Катюшу на руки и унес в свой бронированный «мерс». Голышом. Мой товарищ от злости прокусил палец до кости. – Шарко поднял лицо к луне, словно забыв о присутствии слушательницы. – К исходу ночи с ним начали твориться странные вещи. Зайдя в туалет, он решил причесаться и обнаружил, что на расческе остаются пряди волос. Они начали лезть на висках и макушке, словно дело происходило не на Лазурном побережье, а вблизи от Чернобыльской АЭС. Врачи сказали, что процесс необратим. Некоторые от сильных переживаний седеют, а он… а я начал лысеть. – Шарко осклабился. – Ты ведь догадалась, что речь идет обо мне, верно? Что я имею в виду эту лысину, – он похлопал себя по голове, – а не какую-то другую?
– Совсем не заметно, – покривила душой Люба, почувствовавшая жалость к исповедующемуся ей человеку.
– Врешь, – равнодушно произнес Шарко. – Очень даже заметно. Но мне плевать, насколько густо растут волосы у меня на голове. Меня бесит, что они лезут из тела. – Его глаза зажглись нехорошим волчьим блеском. – Я стал похож на обезьяну, и это произошло буквально в течение двух месяцев после дня рождения Миши Пороховщикова. И этот невыносимый зуд по коже… – Шарко оскалился. – Вот уже несколько лет подряд на каждое полнолуние со мной происходит одно и то же. Меня волнуют незнакомые запахи. Мне не дает спать луна. Я не в себе. Понимаешь, Катя?
– Да, – поспешно ответила Люба, сердце которой вновь тревожно сжалось.
Комментариев нет:
Отправить комментарий